Главная страница
  Друзья сайта
  Обратная связь
  Поиск по сайту
 
 
 
 
  Детские сказки
  Белорусские сказки
  Поморские сказки
  Русские сказки
  Украинские сказки
 
  Кашубские сказки
  Моравские сказки
  Польские сказки
  Словацкие сказки
  Чешские сказки
 
  Болгарские сказки
  Боснийские сказки
  Македонские сказки
  Сербские сказки
  Словенские сказки
  Хорватские сказки
  Черногорские сказки
   
"Хитрый мышонок" - Сказки старой Европы

Алексей Свирский — Призраки


I

Член суда Виктор Аполлонович Лучинов и жена его Наталья Ивановна по случаю войны и всеобщей трезвости решили отпраздновать свою серебряную свадьбу втихомолку, у себя на даче, и никого не приглашать за исключением самых близких родственников!..

Однако, добрым намерениям супругов не суждено было осуществиться: близкие родственники дали знать дальним, те в свою очередь сообщили о предстоящем семейном торжестве друзьям, друзья оповестили знакомых, и кончилось тем, что еще накануне супружеского юбилея Лучиновы получили более десяти поздравительных телеграмм с кратким извещением: «приедем непременно».

И пришлось праздновать.

Произошло это летом, на берегу Финского залива, среди песков горячих дюн и старых сосен.

Всю ночь из дачи Лучиновых вырывались звуки рояля, поющих голосов мужчин и женщин, свободный раскатистый смех.

В тишине северной белой ночи голоса пирующих четко проносились над спящим простором уныло-задумчивого взморья.

И потом, позже, когда две зори, развернув розовые знамена, золотили холодную сталь залива и освещали небо оранжевыми огнями, веселье все еще было крепким и бурным.

Проснулись птицы, взошло солнце, вспыхнули вершины сосен, красными огнями загорелись окна в мезонине, забренчали колокольцы бредущих по лесу коров, а на обширной террасе дачи Лучиновых все еще пьют, говорят, смеются и поют…

В начале вечера за столами, расставленными покоем и украшенными цветами, закусками и винами, чинно сидели гости, внимательно слушали ораторов, превозносивших юбилейную чету, наслаждались красноречием адвокатов, товарища прокурора Масловского, женатого на сестре Лучинова, мирового судьи Петкова — брата Натальи Ивановны; горячо аплодировали единственному сыну Лучиновых студенту-юристу Лене, приветствовавшему родителей, поздравляли с редким праздником и трех взрослых дочерей Лучиновых, из которых старшая Анна успела уже выйти замуж и развестись с супругом, и все это происходило за столом, носило характер серьезный и торжественный, но в полночь, когда щеки гостей порозовели, а глаза наполнились теплой смеющейся влагой, когда многие уже разъехались и край залитой вином скатерти сполз на пол, когда речи стали произноситься несколькими ораторами одновременно и когда в сладкий пышный крем кондитерского пирога среди цукатов кем-то был воткнуть окурок, веселое настроение оставшихся достигло наивысшей точки.

За столом шумели, говорили нелепости, хохотали и дурачились люди не первой молодости, но вино горячило кровь, разглаживало морщины, молодило седину, обманывало старость и люди, достаточно обносившиеся в жизни, чувствовали себя свежими, сильными и счастливыми.

Прокуроршу попросили спеть что-нибудь, и она тотчас же согласилась.

Нина Аполлоновна была когда-то красивой рослой брюнеткой, обладала небольшим, но приятным контральто и слыла за отчаянную кокетку. Теперь она волосы выкрасила в желтый цвет, высокий фрон из искусственных волос удлинил лицо, вокруг глаз рассыпались к вискам иглистые морщинки, а когда она запела, её голос слабый и тонкий напомнил писк цыпленка, только что вылупившегося из яйца.

— «Не уходи, побудь со мною…» — запела Масловская, кокетливо склонив на бок желтую башню волос.

Но на второй фразе голос изменил певице, задрожал, рассыпался горошком и оборвался.

— Не могу без аккомпанемента, — заявила она.

Тогда пирующие обратились к бывшему судебному следователю Степану Степановичу, и выкатился из-за стола маленький круглый толстяк, лысый, с бабьим жирным лицом.

— С удовольствием, — заявил он, — но я не терплю нынешнего репертуара. Давайте-ка, Нина Аполлоновна, старину вспоминать и споем «Не искушай меня без нужды».

И он вошел в комнату, сел за рояль, и запрыгали мягкие, толстые пальцы по клавишам.

Кончилось соло и приступили к хоровому пению. Пели, не вставая из-за стола, и поминутно чокались.

От пирующих веяло прошлым. Когда они смеялись и обнажали искусственные челюсти и сверкающие золотые коронки, их смех со слезой и кашлем говорил о давно пережитой молодости и о бренности человеческого бытия.

II

В пятом часу утра все успокоилось. Местные гости разошлись, а приезжие улеглись спать. Бодрствовали одни только хозяева.

Лучинов вышел в сад, сел на скамью перед клумбой цветов, с удовольствием вдохнул свежий утренний воздух, напитанный сладким запахом цветущей резеды, и задумался.

Виктору Аполлоновичу пятьдесят три года. Он еще довольно бодр, черные глаза еще хранят блеск былой жизни, но без очков Лучинов уже не может читать, а когда смотрит в даль, предметы сливаются и теряют очертания. Продолговатая узкая бородка и пышные усы, когда-то черные, теперь густо поседели и цветом своим напоминают кавказское серебро с чернью.

Выпуклый чернобровый лоб слился с облысевшим теменем, и, когда Лучинов смотрит вверх или чему-нибудь удивляется, безволосая желтая кожа собирается в сборочку и живая рябь морщин взбегает от бровей до макушки.

Наталья Ивановна на четыре года моложе мужа. Она небольшого роста, шатенка, узкоплечая, круглоглазая, со вздернутым носом и красивым сочногубым ртом.

Она только что освободилась от хозяйских обязанностей, сняла корсет, сбросила с себя все лишнее, накинула легкий кисейный капот, вытащила из головы целый арсенал гребешков и шпилек, распустила волосы и вышла в сад.

Лучинова опустилась на скамью рядом с мужем, глубоко вздохнула, провела рукой по седой пряди, белой полосой резко выделявшейся среди темно-каштановых волос, и собралась в комочек.

— Устала я… едва держусь…

Муж скосил глаза в сторону жены и сказал:

— А ты бы легла спать.

И зевнул, длительно, певуче.

— Сейчас и я пойду, — добавил он.

Наталья Ивановна взглянула на мужа, обняла глазами его сонливую апатичную фигуру и ей сделалось грустно.

Она подошла к мужу, чтобы поговорить с ним интимно, с глазу на глаз, и узнать, доволен ли он праздником и не жалеет ли он, что прожил с нею двадцать пять лет. Как женщине, ей хотелось узнать самое сокровенное, побывать в душе близкого человека, порыться в его сердце, в его мозгу и всюду встретить себя, но холодное, безразличное выражение лица Виктора Аполлоновича направило мысли жены в другую сторону.

За четверть века супруги пережили очень многое. В молодости они любили, ревновали, ссорились, рожали детей, воздвигали семейный очаг, наслаждались близостью и нередко находились на грани разрыва. Но с годами утихли бури, притупились чувства и до дна выкипели страсти. С безрассудной расточительностью расплескивали супруги крепкое вино любви и заменяли его неуверенной дружбой, заставлявшей их судорожно цепляться друг за друга.

Привычка спаяла Лучиновых и обрекла их на пожизненный союз.

И в равнодушных ласках, в бесстрастных словах любви они находили отблески прошлого и в своей безогненной близости черпали необходимое обоим успокоение.

Утро было тихое и сухое. День обещал быть жарким. В густых темных шапках раскидистых сосен попискивала одинокая невидимая птичка. Солнечные лучи пробились сквозь гущу дерев, упали на круглую шаблонную клумбу, и слабенькие северные цветы, доживавшие последние дни, засветились печальными улыбками.

Долго молчали супруги. Виктор Аполлонович, откинувшись на спинку скамьи, почти совсем засыпал, а Наталья Ивановна, низко наклонив голову, крепко о чем-то задумалась и временами тяжко вздыхала.

Лучинов скользнул сонным глазом по сгорбившейся спине жены и ему стало жаль своей спутницы жизни и, преодолевая лень, он протянул руку, обнял жену за плечо и притянул к себе.

Наталья Ивановна и на эту слабую ласку поддалась и прильнула головой к хорошо ей знакомой широкой и мягкой груди.

— Посмотри, — заговорила она тихим и немного грустным голосом, — как красиво горят на солнце маргаритки. А вон те, красные, настоящие рубины.

Виктор Аполлонович нежно проводил ладонью по её седеющим волосам. Наталья Ивановна прислушивалась к ласке мужа, плотнее прижималась к нему и продолжала в том же мечтательно- грустном тоне:

— Вот так солнце будет золотить деревья и в будущем году и через сотню лет, а мы с тобою?.. Где мы будем? Кто вспомнит о нас?.. Мы уже теперь не те, какими были десять, пять лет назад… Я уже бабушка, а много ли мне лет?..

— Ничего не поделаешь, Наток. Закон природы… — проговорил Лучинов, невольно впадая в тон жены. — Помнишь у Пушкина: «Мне время тлеть, тебе цвести…» говорит поэт, лаская младенца.

— Так-то оно так, Витя, — отозвалась, после некоторого раздумья, Наталья Ивановна, — но ведь это же мучительно видеть и ощущать, как постепенно разлагаешься физически, когда душой и мыслями ты еще совсем молод. Давеча, например, когда за столом остались мы и наши сверстники… Я со стороны наблюдала, и было мне смешно и жутко. Как странно звучал наш смех. Что-то поддельное было во всех наших движениях и в оскале наших вставных зубов. А твоя Нина, с её желтыми мёртвыми волосами… Какой жалкий голосок и как она пела… А мой братец… веселенький, пьяненький старичок… Ужасно. Собралась компания и затеяла пляску живых трупов.

— Ну, Наток, — перебил жену Виктор Аполлонович, — ты уже слишком. Никогда не следует преувеличивать. Совсем мы не такие уже старые, как ты рисуешь.

Лучинову был неприятен этот разговор, хотя в глубине души он сознавал, что в словах жены немало правды. Но зачем напрасно расстраивать себя? Словами молодости не вернешь.

— Ничуть я не преувеличиваю, — возразила Наталья Ивановна. — Я еще вот что скажу тебе: мы стареем не как-нибудь, а с быстротой курьерского поезда. Ты сам мне недавно жаловался на лестницу, что в окружном суде. По ней ты легко взбегал в продолжение двадцати семи лет, а теперь лестница стала до того крута, что тебе приходится отдыхать на площадках. Да, милый, гора нашей жизни становится круче, и вряд ли мы достигнем вершины… А не замечаешь ты, — продолжала она, — как вокруг нас становится просторно? Те, что были постарше, поумирали, а молодым мы наскучили. Даже дети наши постепенно уходят… Нет, я не то сказала… Hе уходят, а понемногу отталкивают нас от себя. Помнишь, как в прошлом году Леонид отвоевал у тебя твой кабинет. А Катя и Женя уже заявили мне, что им нужен мой будуар, потому что он находится рядом с их комнатой, а им негде принимать подруг и знакомых… У нас, — продолжала тихим задушевным голосом Наталья Ивановна, — семь комнат, но я жду, что через год, через два — мы с тобою очутимся рядом с кухней…

— Вздор… — с легкой досадой перебил ее муж: — во-первых, ты сама настаивала, чтобы я отдал Лене кабинет, а, во-вторых, все зависит от нас самих: можем уступать детям и не уступать. Это наша добрая воля…

— Нет, милый, ничего от нас не зависит. Разве от меня зависит вот эта прядь моих седых волос и усталость моя, мои больные ноги? А давно ли я была молода и здорова?

Наталья Ивановна слегка отстранилась от мужа, обеими ладонями закрыла лицо, и продолжала:

— Двадцать пять лет… Лучшая пора жизни прошла. Из прошлого не вернешь ни одного дня, ни одного часа. Роняем последние ценности жизни и близкие становятся дальними…

Голос Натальи Ивановны оборвался, задергались плечи, а затем послышались тихие и жалобные всхлипывания.

Лучинов приподнялся, взглянул на жену, на её сгорбившуюся спину, узкую и короткую, на вздрагивавшие детские плечи и смешанное чувство раздражения и жалости овладело им и он с досадой подумал: «Этого еще не хватало: юбилейной истерики». А вслух он сказал:

— Наток, о чем это ты? Ну, брось, деточка, будет. Ты устала и тебе надо отдохнуть. Пойдем, голубка, спать.

Виктор Аполлонович нежно взял ее за руки, поднял со скамьи, крепко обнял и поцеловал в губы.

— Эх, ты, слабенькая моя, — ворковал Лучинов. — Вздумала молодость оплакивать. Испугалась старости. Ты о Франце-Иосифе вспомни: мальчику без малого сто лет, а он видишь какой храбрый, с Европой воюет. А мы — какие старики?.. Погоди, еще золотую свадьбу справим.

Виктор Аполлонович почувствовал себя виноватым и старался сейчас ласками и шутками загладить вину свою.

Он вспомнил, что за весь вчерашний день ни разу не подошел к жене, ничем не выразил своего внимания к ней и даже не поздравил ее. И он только теперь понял истинную причину слез жены.

III

После завтрака произошло маленькое столкновение между отцом и сыном.

Принесли почту, Лучинов с жадностью набросился на газеты. Телеграммы с фронта он оставил на после, и набросился на известия о переменах по ведомству юстиции.

В это время на террасу вошел Леонид, только что вернувшийся с купанья. Он приблизился к столу, перебросил простыню с одного плеча на другой и обратился к отцу:

— Папахен, я к тебе по делу, — сказал Леонид с обычной фамильярностью, установившейся в семье Лучиновых. — Я и дочери твои предлагаем вам с мамой занять верх, а мы переедем вниз… Мама согласна, — торопливо добавил он.

Виктор Аполлонович двумя пальцами сдернул с носа пенею, откинулся на спинку стула и, стараясь придать лицу суровое выражение, посмотрел на сына.

Перед ним стоял красивый, тонкий, гибкий юноша с блестящими черными глазами и маленькими черными усиками. На щеках здоровый румянец, губы красные, сочные, как у матери, лоб высокий, выпуклый и весь он дышит юностью, весенней свежестью.

«Вот она, где моя молодость», — промелькнула мысль, и в груди Лучинова шевельнулось и заиграло то нежное, непередаваемое никакими словами, сладостное ощущение, какое только может испытывать отец.

— Послушай, Леонид, откуда у тебя столько наглости? И что за тон такой? И как ты смеешь предлагать нам с мамой подобный нелепости.

Сын поймал в тоне отца искорки доброты, уловил в углах рта и в сверкающих точечках зрачков напускную строгость и сказал:

— Во всем этом, папахен, я не вижу ничего удивительного. Весьма возможно, что через каких-нибудь двадцать пять лет предо мною встанет вот такой точно нахал, как я, и весь похожий на меня, как я на тебя, и будет всячески дерзить… Нет, папанька, без шуток, ведь вам же будет удобней. И ты, и мама жалуетесь на нас, говорите, что мы стучим над вашими головами, что возвращаемся поздно и не даем вам спать. А так будет гораздо покойнее. Мы внизу, а вы…

— Пошел прочь! Слушать тебя противно! — воскликнул Лучинов, отвернулся и принялся за газету.

Леонид вздернул плечи, обидчиво махнул рукой и вошел в комнаты.

А Виктор Аполлонович в ту минуту почему-то вспомнил, как этот самый Леонид всего лет десять тому назад никак не мог выговорить слово «перпендикуляр», а произносил «пеньдикуляр».

* * *

Два дня спустя Лучинов с портфелем, набитым бумагами, кряхтя и вздыхая, поднимался по деревянной скрипучей лестнице на второй этаж принадлежащей ему дачи.

Там уже хлопотала Наталья Ивановна, налаживавшая с помощью горничной туалетный столик.

— Как здесь хорошо, Витя, — воскликнула она, завидя мужа, — выйди на балкон, и взгляни: весь залив виден.

— Зачем на балкон, — ворчливо отозвался Лучинов, — мы залив увидим из любой щели, — благо, верх дощатый… Но где же, чёрт возьми, будет мой стол? Надо же мне куда-нибудь портфель положить…

В голосе Виктора Аполлоновича слышалось явное раздражение.

Наталья Ивановна обеспокоилась.

— О, Боже мой, — сказала она, — ты, Витя, точно чужой… Твоя комната направо. Там письменный стол, кожаный диван и любимое твое кресло. И сердиться не зачем: сам дал согласие…

— Я и не сержусь. Но ты слышишь, как я дышу? Чёрт знает, какая трудная лестница. Монблан, а не лестница.

Лучинов ушел к себе, бросил портфель на стол, вытер платком вспотевший лоб и встал у окна.

Долго стоял Виктор Аполлонович перед окном, смотрел на сосну, уродливо разбросавшую искривлённые полувысохшие ветви, и думал о том, что будет здесь после его смерти.

Дети продадут дом, разбредутся в разные стороны, а новый владелец ежедневно станет находить в даче недостатки и бранить его, покойного Лучинова.

Виктор Аполлонович глубоко вздохнул, отошёл от окна и повалился на диван…


<<<Содержание