Главная страница
  Друзья сайта
  Обратная связь
  Поиск по сайту
 
 
 
 
  Детские сказки
  Белорусские сказки
  Поморские сказки
  Русские сказки
  Украинские сказки
 
  Кашубские сказки
  Моравские сказки
  Польские сказки
  Словацкие сказки
  Чешские сказки
 
  Болгарские сказки
  Боснийские сказки
  Македонские сказки
  Сербские сказки
  Словенские сказки
  Хорватские сказки
  Черногорские сказки
   
"Хитрый мышонок" - Сказки старой Европы

Алексей Свирский — Оскорбление


I

Маленький, худенький человечек, скорчившись от холода, мелкими, но быстрыми шажками, перебежал залитую электрическим светом площадь и скрылся из виду. Он добежал до какой-то малолюдной улицы и на минутку остановился, чтобы перевести дух. На человеке этом, несмотря на лютый мороз, было надето коротенькое весеннее пальто, а на голове красовалась форменная фуражка с полуоторванным козырьком. На улице было темно, холодно и тихо. Только изредка откуда-то доносились звуки пьяной песни, да громко скрипел снег под ногами одиноких пешеходов. Где-то пробило полночь. На самом конце улицы он остановился перед четырехэтажным неуклюжей архитектуры домом, в котором помещался частный ночлежный приют. За поздним временем приют был уже закрыт и незнакомцу долго пришлось стучать в массивные широкие двери, пока их не открыл сонный молодой парень, с всклокоченными русыми волосами на голове.

— Какого еще там чёрта несет в этакую пору! — сердито проворчал парень, впуская запоздавшего ночлежника.

— Это я, Гришутка; не сердись, это я, — хриплым, глухим голосом проговорил незнакомец и как-то странно хихикнул, стараясь дыханием согреть озябшие руки.

— А, Иван Петрович! — воскликнул «Гришутка», узнав в пришедшем старого знакомого. — Что так поздно сегодня? А я, брат, хотел было твою койку сдать. К жене, небось, ходил? Настрелял-то много, а?

По всему было видно, что парень отлично знал Ивана Петровича и «благоволил» к нему.

— Ну уж это, голубчик, не твое дело — угрюмо заметил Иван Петрович и тут же добавил, обращаясь к парню: — в «дворянской» народу много?

— Ужасти сколько! Вся спальня набита. Пьянство идет: Рождество справляют… И Матвей Иваныч здеся, и Карл Карлыч, и Сергей Андреич… Вся как есть компания налицо. Ступай скорей и тебе перепадет.

Последних слов парня Иван Петрович уж не расслышал; поднявшись по мокрой каменной лестнице, он очутился на пороге длинной и узкой комнаты, которая вся была переполнена полураздетыми пьяными оборванцами. Это и была «дворянская спальня», как ее назвал Гришутка.

Как не был привычен вновь пришедший ко всему, что здесь творилось, но и он, попав с улицы прямо сюда, должен был минуты две постоять на пороге для того, чтобы хорошенько осмотреться и найти дорогу к своей койке. Дело в том, что в «спальне» не было ни одного свободного клочка. И на койках, и на полу тесными рядами сидели, стояли и лежали оборванцы всех возрастов, начиная с подростков и кончая седыми дряхлыми стариками. В «спальне» царил полумрак. Небольшая закоптелая лампочка тускло освещала комнату, в которой шум сотни голосов и звон посуды не прекращались ни на минуту. Сквозь табачный дым и копоть темными силуэтами обрисовывались фигуры ночлежников. Разобраться в том, что здесь творилось, было трудно даже и бывалому человеку. Здесь происходила какая-то дикая, адская оргия, в которой принимали участие все присутствующие. Неизвестно, сколько водки было выпито этой толпой отверженных оборванцев, но к приходу Ивана Петровича здесь буквально не было ни одного трезвого человека. Раздобыв, путем униженных выпрашиваний, деньги, эти несчастные с каким-то остервенением пропивали все, до последней копейки.

Никто не заметил появления Ивана Петровича; до него никому дела не было. И он отчасти даже был рад этому. В другое время он бы с радостью присоединился к общей компании, но сегодня ему не до того; сегодня он хотел бы бежать не только от людей, но и от самого себя.

Осторожно и тихо добрался Иван Петрович до своей койки и, никем незамеченный, уселся на ней и весь отдался своим невеселым думам. Вся его жизнь, полная невзгод и лишений, все мучительные страдания, все унижения, какие он перенес за последнее время, припомнились ему с необычной ясностью, и бедняга, болезненно вздохнув, поник головой.

А вокруг него кипела трущобная жизнь. Веселые песни, пляска, площадная брань, говор сотни голосов и звон посуды, — все это слилось в один общий оглушительный гул, от которого дрожали стены смрадного и грязного вертепа. Вон, недалеко от него, на одной койке уселась компания его трущобных товарищей. Это все «падшие интеллигенты», как они сами себя называют. Они пьют водку и весело, и громко разговаривают.

«Эх, вы, несчастные, — думает Иван Петрович, прислушиваясь к звукам знакомых голосов, — сидите вы тут, водку пьете и невдомек вам, до чего жалка, подла и ничтожна ваша жизнь. Рождество справляют», — вспомнились ему слова Гришутки, и он горько усмехнулся.

«Господи, да где же она, правда-то земная?» — мысленно воскликнул Иван Петрович, и еще ниже опустил голову.

— Иван Петрович! Да никак вы пришли? Ах, вы, пентюх этакий! Сидит себе и признаков жизни не подает.

Слова эти произнес высокий худой старик с длинной седой бородой, который, заметив Ивана Петровича, подошел к нему и хлопнул его по плечу.

— Оставьте меня в покое, — вздрогнув от неожиданности, проговорил Иван Петрович, не взглянув даже на старика.

— Да вы что это, с ума спятили? Бросьте хандру свою; слышите, сейчас бросьте и идите к нам водку пить. Мы сейчас за новой четвертью послали.

— Не до водки мне, Матвей Иваныч. Не стану я сегодня пить; душа не примет.

— Вот это мне нравится! — воскликнул Матвей Иваныч и залился мелким старческим кашлем. Как истый алкоголик, вы хотите на Рождество быть трезвым. Брависсимо!

Старик был пьян. На его впалых щеках играл румянец. Он был в одном белье и босиком, но тонкие правильные черты лица и высокий открытый лоб свидетельствовали о том, что старик этот жил когда-то иной жизнью.

— Опять у вас, конечно, семейные неприятности вышли? — продолжал Матвей Иваныч. — Жена обидела?.. Знаю я, все знаю… Да плюньте вы на эту шкуру барабанную и ступайте водку пить. Вы вот с меня пример берите: бывший помещик, дворянин родовитый, а теперь я — обитатель трущоб и… И ничего, как видите. Пью водку, выпрашиваю на ночлег… Э, да что рассказывать! Пойдемте, говорю вам, водку пить.

— Не могу я, Матвей Иваныч… Поймите, я оскорблен… Меня так унизили, так обидели… Нет, не могу, ей Богу, не могу…

В голосе Ивана Петровича слышались слезы; но, тем не менее, старик был уверен, что он пойдет с ним, и он не ошибся: через полчаса Иван Петрович, изрядно выпив, сидел в кругу своих товарищей по несчастью и несвязно, перебегая с одного предмета на другой, рассказывал об оскорблении, которое нанесла ему сегодня его жена.

II

— Пойти к своим днем, — рассказывал Иван Петрович, — я не хотел. Зачем, думалось мне, полезу я днем. Одет я неприлично, а там гляди, знакомые с визитами приехали… Ну, зачем, в самом деле, женщину в конфуз вводить. Да и детям неприятно… Не правда ли? Ведь я человек, и все это прекрасно сознаю. Вот я и отправился ночью. На дворе мороз, холодно, я знаете ли, труском и добежал. Гляжу — в окнах свет, у подъезда несколько саней стоят. Бал, значит, подумал я, и направился к черному ходу. Тихохонько поднялся я по лестнице, да и шмыг в коридор. А из гостиной в коридор этот два окна выходят. Я и того… узрел, значит, все, что там делается. Смотрю, елку стали зажигать. Жена распоряжается, хлопочет. На ней шелковое платье, волоса, знаете ли, причесаны по модному, в ушах бриллианты сверкают… Королева, да и только! А я стою себе в коридорчике, да поглядываю. Гостей масса. Все наши департаментские. Да еще и жен своих привезли. Не посмотрели, значит, на то, что жена-то не с мужем живет, а с любовником. Оно и понятно: будь сей любовник сошка мелкая, как я, они бы и порога не переступили; ну, а тут, помилуйте, как можно, живет не с кем-нибудь, а с начальником отделения! У, подлые, — злобно воскликнул рассказчик, и залпом выпил стакан водки.

— Отлично, — после некоторого молчания, снова продолжал Иван Петрович. — Зажгли елку, а я все стою и стою себе в коридорчике. Вдруг дверь отворилась и в гостиную вбежала целая ватага детей. Первым вбежал мой первенец, Володя. Поверите ли, господа, как посмотрел я на своего мальчугана, на его ангельское личико, на его белокурые вьющиеся волосы, я думал, что жизни моей настал конец. Как защемит, как защемит сердце, а слезы, горячие слезы, так и полились у меня из глаз. И обидно, и тошно сделалось мне. Ведь, это все мое, моя кровь, моя плоть… И за что, за что все это у меня отняли?.. Эх, господа, господа, никогда вы не поймете того, что я испытал сегодня… А он-то, мой преемник, поднял Володю, поцеловал его, словно его это ребенок, а не мой. И Володя его ласкает, ручонками обнимает… Нет, не могу… Не могу говорить…

И Иван Петрович снова выпил.

— Не вытерпел я, — продолжал он далее, — и отправился на кухню.

— Маланьюшка, голубушка, — говорю я кухарке, — пойди и скажи барыне, что я пришел.

— Что вы, что вы, разве можно; теперь гости, — отвечает кухарка.

— Ничего, пойди, голубушка. Скажи ей, что мне ничего, ничего не нужно. Пусть она только Володю сюда приведет… Я его не буду целовать. Честное слово, не буду. Я только по головке его поглажу… Вот так, легонечко, легонечко… Ну иди же, пожалуйста иди.

И я тут, знаете ли, заплакал. Не вытерпел, значит. Маланья, видно, пожалела меня и пошла. Через несколько минут вернулась она, подала мне скомканную пятирублевую бумажку и попросила удалиться.

— Барыня серчают. Говорят, чтобы вы сейчас ушли.

Не помню, господа, что со мною было.

Швырнул я деньги на пол и, как сумасшедший, бросился вон из кухни.

Выбежал я на улицу и остановился.

Что же это, господа, такое? Где же справедливость? Ведь, отец же я, ведь и у меня не камень, а сердце бьется в груди! Я все молчал, я все переносил, но теперь я молчать не буду! Я к министру пойду, до Государя дойду, а им я этого не прощу! Пять рублей…

Сама не вышла, ребенка приласкать не дала — упавшим голосом продолжал бедняга. За что такое оскорбление? Зачем так издеваться над человеком? Что я им сделал?

Как собаку выгнали… довели до трущобы, образа человеческого лишили… Эх, господа, господа!.. Не поймете вы моего горя. Посмотрите на меня; посмотрите, что они со мной сделали… Всего лишили… А Володя…

Больше Иван Петрович не был в силах говорить. Упав на койку лицом вниз, он зарыдал как ребенок.

В это же время из другого конца «спальни» раздалась пьяная, хоровая песня, которая заглушила тихие всхлипывания Ивана Петровича.


<<<Содержание